1. Администрация форума с радостью приветствует Вас и благодарит за проявленный интерес к нашему форуму. Здесь Вы найдете множество интересных разделов и тем. Для того, чтобы в полной мере увидеть их содержание, а также свободно общаться, создавать новые темы или отвечать в созданных - Вам необходимо зарегистрироваться на Форуме. Это займет совсем немного времени, и Вы сможете быть в курсе всей предоставляемой информации.

Отрывок воспоминаний офицера 8-й егерской дивизии

Тема в разделе "Общее", создана пользователем Rheingold, 8 сен 2016.

  1. Rheingold Gefreiter

    Сообщения:
    49
    Симпатии:
    99
    Адрес:
    Новосибирск
    ВОСПОМИНАНИЯ ОФИЦЕРА 8 ПЕХОТНОЙ (ЕГЕРСКОЙ) ДИВИЗИИ КЛАУСА ДИРШКА О БОЯХ ПОД ДЕМЯНСКОМ И НЕ ТОЛЬКО

    Меня зовут Клаус Александр Диршка, родился 2-го июля 1924-го года в Клаусберге в Верхней Силезии, сегодня занятой Польшей. Перед войной я учился в школе. А в 17 с половиной лет я пошел в армию добровольцем.

    Почему вы пошли на войну добровольцем?

    Чтобы защитить мою Родину. Кроме того, я должен был еще полгода учиться в школе, а так я мог уже в нее больше не ходить. Я был в гитлерюгенде, нас воспитывали в том духе, что молодым везде у нас дорога, а в армии есть масса возможностей. Потом, солдатом, я думал, что я идиот, мог еще полгода прожить дома, «как бог во Франции». Правда, через полгода меня все равно бы забрали.

    Обучение проходил во Франции в городе Метц. Восьмая пехотная дивизия стояла у Канала, готовилась к высадке в Англию. Мы тренировались посадке на корабль и высадке. Я учился на радиста, но через пару месяцев обучение прервали и мы вернулись в Германию. Здесь я поступил в офицерскую школу восьмой пехотной егерской дивизии, которая была в то время во Франции. Но в то время я не знал, к какой дивизии я отношусь. Офицерская школа была в Кобленце, а потом нас опять отправили в Метц для специального обучения - офицеры должны были владеть всем оружием, включая 5-ти сантиметровые минометы. В марте 1942-го года, наша дивизия стала егерской. Егерские дивизии могли передвигаться быстрее пехотных, кроме того нас обучали воевать в горах. В пехотных дивизиях были лошади, а у нас были мулы. В 1942 году я был в отпуске, а когда вернулся, то получил приказ ехать в Россию на фронтовую стажировку. Мы поехали через Берлин обычным поездом на Варшаву и до Старой Русы. Дивизия занимала оборону в коридоре, пробитом к окруженной в Демянске группировке. Мы его называли «шланг». Там для меня началась война. Я был командиром отделения седьмой роты второго батальона. Там, в русских болотах, я находился все время. Оборона состояла из опорных пунктов, соединенных деревянными гатями. Опорный пункт строился из бревен в виде каре с открытой назад стеной. Он был рассчитан на отделение, кторое состояло из 9-12 человек. Эти сооружения постепенно погружались в болото, и приходилось сверху их надстраивать. Ночью мы отходили из этих опорных пунктов, чтобы отдохнуть, в них оставалось только охранение. По тревоге, опорные пункты сразу же занимались пехотой. Почти каждую ночь мы маскировали наши позиции, еловыми ветками или еще чем-нибудь.

    Почему Германия начала войну с Россией?

    Мы знали, что русские хотели напасть первыми, а мы их опередили. Англичане напали на Грецию, когда наши части уже стояли на русской границе. Часть наших войск была отправлена в Грецию, чтобы остановить англичан. Там у нас были большие потери. Это нам помешало напасть на Россию весной.

    Когда вы в октябре 1942-ого года прибыли на русский фронт, у вас была информация о боях в Рамушевском коридоре?

    Нет. Как солдат вы ничего не знаете. Информация доходила только случайным образом, если кто-то придет, но к нам, в болота, редко кто приходил. Я, как немецкий солдат, сейчас и тогда никак не мог понять то, с каким упорством и безрассудством русские солдаты бежали прямо на наш огонь.
    Немецкая пехотная дивизия была устроена совсем иначе, чем русская. По обучению и имеющемуся вооружению, немецкая дивизия была сильнее русской дивизии. У нас в пехотной дивизии была своя артиллерия, дивизия могла вести войну самостоятельно. Русские же должны были все время спрашивать у своего командования, можно мне сейчас стрелять? Куда я должен стрелять? У нас тоже так было, но у нас артиллерийские наблюдатели были в пехоте, на самом переднем крае, и когда русские нападали, то вся дивизионная артиллерия стреляла по одной цели, хотя находилась в разных местах. Когда атаковал, к примеру, батальон русских, вся артиллерия стреляла по нему.
    А у русских огонь артиллерии надо было планировать заранее и подтягивать артиллерию. Поэтому мы знали, что если у русских появилась артиллерия, то в следующие дни что-то будет происходить.

    С русской стороны были снайпера?

    Мы считались с тем, что с русской стороны всегда были снайпера. В сумерках, утром или вечером, они занимали позицию. Был период, когда у нас во взводе каждый день был один мертвый от пули снайпера. Я тогда лично пару дней пролежал на переднем крае, пытался самостоятельно обнаружить русского снайпера. И хотя русские позиции были примерно в трехстах метрах, я не смог ничего обнаружить. Поэтому я затребовал немецкого снайпера из батальона. Снайпер пришел, я ему рассказал, где были убитые, как они лежали, куда были попадания. Вечером он ушел вперед, на нейтральную полосу. На следующий день вечером, он вернулся, и сказал, что никого не видел. Так он уходил и приходил два-три дня, потом он вернулся еще засветло, очень спокойный, и сказал, что русского снайпера больше нет в живых. Он мне показал позицию, с которой стрелял русский снайпер. Он ее заметил, потому, что оттуда был выстрел по другой цели.

    Какое оружие было у вас лично и чем было вооружено отделение?

    Когда мы прибыли в Россию, у меня не было оружия. По прибытии мне дали новый немецкий десятизарядный карабин. Это прекрасное оружие, но не для болот. При попадании грязи он отказывал. Тогда я пошел к командиру роты, сказал, что мне нужно другое оружие. Он мне сказал: «Возьми у русских, у них есть хорошие вещи». Командир роты меня не любил, мы с ним ругались, но другого оружия для меня у него действительно не было. Я только прибыл и понятия не имел, как мне взять у русских. Он мне сказал, что возле нашего опорного пункта лежат убитые русские, там должно что-то быть. Как стемнело, я пошел туда, куда он сказал, и действительно нашел в воде русский пистолет-пулемет, с диском. Я его отмыл стиральным порошком, смазал, и он сразу заработал. С немецким оружием так не получалось, оно было слишком точно сделано, если внутрь попал песок, то все – не стреляло. А с русским - пожалуйста. Так я завел себе русский пистолет-пулемет, который всегда был мне верен. Когда надо было стрелять, он всегда стрелял. Кроме того у меня еще был пистолет, в кобуре. У меня были две сухарные сумки. В одной я носил продукты, а в другой боеприпасы для моего русского пистолета-пулемета.

    У вас были ручные гранаты и нож?

    В сапоге был нож для ближнего боя, но в основном его использовали, когда надо было что-то отрезать, бинт, например. У каждого были ручные гранаты типа яйцо и гранаты на длинной ручке. В ближнем бою мы их всегда использовали.

    Что вы можете сказать о ваших командирах, вы помните, как их звали?

    Я долго вспоминал имя своего ротного, вспомнил, но потом опять забыл. Он был злой и к тому же карьерист. Мы друг друга не любили. Я старался не попадаться лишний раз ему на глаза.

    Вы ходили в атаку?

    Да, конечно. Русские никогда не атаковали мелкими группами, они всегда атаковали минимум ротой, батальоном, иногда полком, иногда несколькими волнами. Мы думали, что последние ряды русских наступали без оружия, они подбирали оружие у павших из первых рядов, и среди них были эти, как они назывались комиссары. Они шли сзади с пистолетом и отдавали приказы. Они были очень плохие, по отношению к своим солдатами.

    Вы были в болотах, с октября 1942 года по апрель 1943-его. Как одевались зимой?

    Я на фронт попал еще в летней униформе. Потом получил зимнюю куртку белую снаружи, а внутри серую. Она была относительно водонепроницаемая, хорошая. Позже пришло зимнее обмундирование, но слишком, слишком поздно.

    Как вас ранило?

    Это было в районе поселка Великое Село. Зимой 1943 года наша дивизия последней выходила из котла, держала горло. Через Ловать была переправа. На другой стороне реки дорога поднималась наверх и была видна русским. Возле переправы мое отделение строило деревянный бункер для командира роты. Он был почти готов. Мы собрались обедать и пошли по дороге вверх. Там стоял одинокий дом. Внутри никого не было, мы сидели на скамейках и ждали когда привезут обед. Все было спокойно. Неожиданно в 200-тах метрах разорвался снаряд. Через пару минут, в 100 метрах, еще один. Я подумал, что надо уходить и уже отдал команду, но третий снаряд попал точно в дом. Меня завалило бревнами. Я себя ощупал, на месте ли зубы и все остальное, потом смог освободиться. Я был единственный, кто смог вылезти из-под завала. Что стало с остальными я не знаю. В шоковом состоянии спустился вниз по дороге, добежал до нашего перевязочного пункта. Там мне сказали, что я не ранен. Я опустил руку, и потекла кровь. Меня обработали, остановили кровь. Целый день я просидел на перевязочном пункте, потому что русские обстреливали дорогу, по которой можно было добраться до тылового госпиталя. Только вечером я смог дойти до госпиталя. Там неожиданно я услышал голос, знакомый с родины: "Дайте попить, дайте попить." – «Пауль, это ты?!» - «Клаус, это ты?!» Быть не может! Мой старый друг еще по школе. Тут нам дали наркоз, вместо алкоголя по поводу встречи. Когда я пришел в себя после операции, врач сказал, что руку надо ампутировать. Я сказал: "Ни в коем случае! Рука остается на месте". – «Под твою ответственность. Если ты умрешь, то я не виноват». – «Хорошо». Потом меня, с несколькими остановками, привезли в Восточную Пруссию, в Гумбинен. Мой отец воевал в Италии, и был как раз в отпуске, дома. Он узнал, что я в Гумбинене и приехал с матерью в госпиталь. У меня были страшные боли в руке, но я этого не хотел показывать родителям, чтобы они не переживали. Я выпросил у врача свою форму и встречал родителей в ней.

    Что произвело на вас самое большое впечатление в России?

    Ничего. Вы будете смеяться, но я в России едва ли что-то видел. Я все время лежал там, в болоте. В России женщину один единственный раз только видел, с расстояния в два километра. По пленным о русских нельзя было получить никакого впечатления - они были очень испуганны, не знали, что мы будем с ними делать. У нас в дивизии пленных не убивали. Я знаю только один случай, когда убили пленного комиссара. Убил его тот, который должен был вести его в тыл. Немедленно было возбуждено дело, и его судили военным судом.

    У вас были ХИВИ?

    На фронте нет. Они были в тылу. Это одна из причин, почему я говорю, что война это что-то ужасное. Человека посылают воевать против людей, которых он не знает, которые, возможно, милее и лучше, чем он сам, и человек их убивает. И он должен их убивать, или его самого убьют. Это злое дело. Ведь по сути человека загоняют в угол. Нам тогда было 18 лет, на другой стороне тоже были 18-летние, они думали точно также, как мы.

    Какое было самое опасное русское оружие?

    Разрывные пули. Хотя они были запрещены, но русские ими пользовались.

    Русские считают, что немцы тоже использовали разрывные пули.

    Нет. Такого солдата немедленно отдали бы под трибунал. Я стрелял разрывными пулями, но это были русские трофеи.

    Чего вы боялись больше - плена, смерти или ранения?

    Плен был самым страшным. Однажды я ненадолго попал в плен. Это случилось вскоре после того, как я попал на фронт. Русские прорвались. Обычно русские наступали в определенную точку с двух сторон. Чтобы отбить атаку, их надо было просто атаковать во фланг. Но тут нас окружили и взяли в плен. Там была женщина в звании майор, которая говорила по-немецки. Она подошла ко мне, спросила имя, звание, часть - обычные вопросы. Думал, меня убьют. Других наших куда-то увезли, а я должен был остаться с ней. Я предполагаю, что я ей кого-то напоминал. Мне дали поесть, она у меня спросила, как там у нас с едой. Потом меня привязали к телеге. На второй или третий день была какая-то суматоха, а я как раз не был привязан, и я решил бежать. Так получилось, что я пробежал мимо этого майора. Она на меня посмотрела, увидела, что я убегаю и отвернулась. Было понятно, что она хотела, чтобы я убежал.

    У вас были какие-то прозвища для русского оружия?

    На моем участке обороны, за который я отвечал, в ста метрах сзади я установил два русских пулемета с дисками-пластинками. Вот эти пулеметы называли музыкальные пластинки. Я из него всегда стрелял.

    Русская разведка ночью утаскивала пленных?

    Об этом я не знаю, могло быть, иногда кто-то пропадал. Но в целом, я бы сказал, что нет, местность не позволяла - можно было легко утонуть. Там передвигаться можно было только по гатям.

    Были перебежчики с русской стороны?

    Иногда да. Чаще всего, когда у русских приходили новые части. Мы днем спали, а воевали ночью. Я как-то как раз прилег, автомат повесил на вбитую вместо гвоздя гильзу. Неожиданно меня кто-то начал дергать за ногу. Немец бы так не сделал. Я понял, что это русские. Открыл глаза, а рядом со мной около тридцати человек! Что мне делать?! Автомат на гвозде. А я всегда говорил, что последний патрон оставлю для себя, я в плен попадать не хотел. А тут их 30 человек! Один из них неожиданно сказал по-немецки, что они хотят сдаться, прошли уже 200 метров по немецким позициям и не встретили ни одного немца. Повезло! Я и еще один товарищ повели их в тыл. Я шел спереди и тут наши, немцы, открыли по нам огонь! Стреляли как сумасшедшие, идиоты, от страха, что русские прорвались! Я закричал, что это я. Только тогда они прекратили стрелять. К счастью никого не ранило. Их немедленно отвели в роту, а потом в батальон. Я их отводил и там должен был вместе с ними стоять с поднятыми руками, пока меня не узнали. В таком количестве перебежчики были единственный раз.

    Что у вас было на ногах?

    У меня были горные ботинки. Обычно у нас были сапоги, но зимой они промерзали, трескались, и были горные ботинки.

    Валенки у русских брали?

    Нет. В болоте в них нельзя было ходить, слишком сыро, они намокали и промерзали.

    Вас комиссовали после ранения, вы больше не были на фронте?

    И да, и нет. Я почти до конца войны преподавал в офицерской школе. Я отвечал за песочный ящик. У нас был песочный ящик примерно десять на десять метров и там разыгрывались какие-нибудь сражения, в основном из первой мировой войны или восемнадцатого века. Мы прорабатывали, как должен вести себя офицер в той или иной ситуации. 15-го января 1945-го года русские прорвались. Нашу школу сразу распустили, а мне поручили весь курс, со всеми учебными материалами на поезде перевезти в Киршберг? Хиршберг? в Нижней Селезии. Там меня назначили командиром подразделения истребителей танков. Нам выдали фаустпатроны, но они мне не понравились. Я стрелял из него по танку, снаряд попал в дерево и отрекошетировал обратно к нам. Мы больше их не использовали. У нас были теллер-мины. Я такими в 1942 году два легких танка лично уничтожил. Танк может пройти не везде, а в городе им особенно тяжело. Когда русские танки подходили к какому-нибудь населенному пункту, уже было ясно, по какой улице они пойдут. Там мы пытались заложить мины. В 1942-ом году самым большим недостатком русских танков было отсутствие рации. Чтобы передать команду они останавливались, из люка высовывался командир и махал флажками. Разумеется мы стреляли по этому офицеру. Позднее появились Т-34, они были не плохие, но чтобы их остановить надо было только застрелить этого офицера с флажком.

    Русским в зимнее время давали водку. Было ли у немцев что-то подобное?

    Да, да, почти каждый день, когда они нападали, они были пьяны. Когда мы были во Франции, жили в домах, в которых внизу были винные погреба, там мы иногда пили. На фронте водку давали очень редко. Со снабжением вообще были проблемы, потому что мы почти всегда были наполовину окружены. Я тогда не пил и не курил, так что я не пил.
     
    Клемпнер, sherman, Hellmann и ещё 1-му нравится это.